ВАСИЛИЙ КОЛОСОВ

 

ЗОРЬКА

Рассказ

 

            Зорька появилась на свет, когда робко застучала первая капель с коротышек - сосулек, пристывших к шиферным ребрам крыш. Корова длинным шершавым языком вылизывала новорожденную, и та, пофыркивая, испуганно прядала ушами. Никитична от двери хлева, скрестив на тощей груди руки с бугристыми венами - прожилками, умиленно наблюдала привычную картину. Каждый год повторялось чудо - коровьи роды, поэтому она знала, как и сколько держать теленка у матери, когда переводить в заранее обустроенные ясли. Нынче ни с того, ни с сего, испугивая, забилась мысль о грузе лет, но Никитична боялась не за себя, а за мужа, - совсем надломился старый солдат.

            Телочка красной масти со звездочкой на лбу всколыхнула душу. Хороша! Так и просится на завод... Справная коровка будет, ведерница, в мать! Никитична протяжно вздохнула и спустилась с небес. Телочке не суждено стать коровой. Через месяц - другой они призовут мясника-перекупщика, который уведет взращенное животное на убой. Погаснет кусочек зари... Никитична удивленно ахнула. Они назовут ее Зорька в честь светлой полоски неба у горизонта, которая разгоняет ночную тьму, протягивая руку рассвету. А звездочка на лбу - восходящее солнышко... Зачем же губить неокрепший лучик?

            Женщина проворно засеменила по протоптанной в снегу тропинке в избу. Муж примостился на низенькой скамеечке перед зевом русской печи и пускал из палки-самокрутки густые струи дыма. Они вытягивались змеей и ныряли в трубу. Петрович снова сводил щеки, и все повторялось и явно развлекало старика.

            - Вань! - Никитична перевела дух. Муж скосил бесцветные глаза под редкими светлыми бровями и вопросительно нахмурил лоб.

            -Вань...

            Затянувшееся вступление разожгло любопытство, и хозяин подал голос:

            - Стряслось што? Как теленок?... Не пора ему в ясли? Если надо, подсоблю.

            Никитична объяснила, что все сделает сама. И не за тем она вернулась в избу. Очень понравилась телочка, жалко такую губить.

            - Вот ты куда... - Петрович с трудом разогнул сгорбленную спину и так затянулся, что самокрутка затрещала, как бенгальский огонь под елкой. Он понимал жену и ее желание тянуть крестьянскую лямку до последнего, однако подобную прыть не одобрял и себя вровень не ставил. Какой с него помощник... Так, тень в человеческом обличье, пускающая дым у печки. Основные земные дела он уже закончил. Вот жене не угомониться...

            Никитична, склонив набок голову, как утка в минуты покоя на воде, покорно ждала. Что Ванька скажет, ей наплевать. Хозяйство давно висит хомутом на ней одной. Ничего, не сломалась, даже сено для коровы прикупила с пенсии. Надо - и телку взрастит. Совет с мужем был формальностью, чтобы не подрывать окончательно авторитет старика.

            Петрович разгладил морщины на лбу и слабо махнул рукой с зажатой в кулаке самокруткой. Малиновый огонек чиркнул по воздуху дугой.

            - Нашла советчика... Делай, как знаешь, а коли трудно, сын подсобит.

            Никитична оторопело захлопала глазами:

            - Вань, забыл, где наш сын?.. Вспомни: в тюрьме! А ты - подсобишь...

            - Ну, дак не всю жись ему за решеткой, - задергал плечом Петрович. - Через год, можа, объявится... Я к тому времени, наверно, уж помру.

            - Типун тебе на язык, - перекрестилась Никитич­на. - Обкурился нонче", вот и городишь несусветицу. Сначала сынка дождись, а потом, что хошь делай.

            Она смахнула непрошеную слезу, выжатую воспоминанием о непутевом сыне, схватила шайку и заторопилась назад, в хлев.

            Иван Петрович представился на зимнюю Николу. Никитична сжимала в руке голубенький конверт от сыночка, где Гришенька сообщал о скором освобождении и что Новый Год будет встречать, как большинство законопослушных граждан, у домашнего очага, у семейного стола. Насчет семейного стола он, конечно, перегнул, если имел в виду жену и дочку. Молодая супруга не дождалась суженого и упорхнула с ребенком в далекий город. Никитична зло думала, что невестка - ведьма, которая сначала охмурила доверчивого парня, а потом, когда он по глупости стал зеком, бросила в беде, махнула хвостом. Ишь, одной в кровати скучно показалось.

            Иван о послании сына не узнал. Распечатанный конверт лежал на комоде, покойник - на лавке в переднем углу под божницей. Сначала Никитична трясущимися руками пыталась выудить полстраничное письмецо из тесного бумажного плена, чтобы прочитать покойнику и чтобы Ваня уловил главное: сын спешит и проводит тятьку в последний путь. Атак как пальцы не слушались, передумала, натиснула конверт тяжелой вазой, которая закрыла веселую надпись - поздравление с праздником.

            На телеграмму в тюрьму удивительно быстро пришел ответ; в нем сообщалось, что Григорий Иванович Веселов выбыл на свободу 19 декабря, когда Иван Петрович умиротворенно расположился на лавке. Однако сыновья рука не открыла дверь дома ни на второй, ни на третий день смерти отца. Напрасно смотрела Никитична на заснеженную деревенскую улицу, чтобы не пропустить долговязую фигуру Гришеньки, слушала шаги...

            Сроки вышли, покойник просился в могилу. Деревня подняла гроб на руках, трижды качнула у крыльца, поставила в кузов грузовика... На поминках соседи утешали Никитичну, говорили, что Григорию невдомек, что в семье горе, парень на радостях задержался в пути и, когда хмель свободы спадет, чистеньким стеклышком предстанет у родительского порога. Ничего, сходить на могилу и помянуть никогда не поздно.

            Никитична вяло кивала головой и не сердилась на дите, которое судьба обидела и так по самую макушку. За мелкую кражу - в камеру поволокли на четыре года. Справедливость называется... Пусть быстрее к дому подгребает, а там, дай Бог, хорошую женщину сыщет, женится, хозяйством обзаведется. Она, Никитична, сразу старую корову молодым приведет, потому что выросла и стала кормилицей ненаглядная Зорька. А две скотины в хлеву для одной ни к чему.

            Иван об этом тоже твердил, когда сиднем сидел у печки с приклеенным к губе окурком.

            Григорий, обросший щетиной, объявился перед самым Новым Годом. Был он высок, худ, потому нескладен, как осенняя тростинка на берегу реки или озера, когда вода замерзает и полоняет травяные заросли, а ветер ощипывает сухие печальные былинки. Глаза сына беспокойно бегали по сторонам. «Вот до чего тюрьма людей доводит, - подумала Никитична, припадая к впалой груди единственного наследника. - Как побитая собака».

            Она засуетилась, собирая на стол и рассказывая о кончине мужа и отца. Григорий отвернулся в угол и молча слушал. Серенький потрепанный пиджачок с короткими рукавами болтался на покатых плечах. Сын оживился, когда мать вернулась из сеней с бутылкой водки.

            - Можа, позвать кого?

            Спросила и осеклась, потому что Григорий отрицательно замотал остриженной под нулевку головой. Он нетерпеливо подсел к столу, пододвинул к запотевшей бутылке стакан.

            Радость от возвращения сына скоро испарилась подобно утреннему туману. Григорий долго обмывал свободу и шастал по друзьям, поэтому дома бывал редко, - говорил, что гостит у друзей. Мать в душу не залезала. Чего там копаться, если мужик четвертый десяток разменял! И очень удивлялась, что с работой Григорий не спешил, зато выпрашивать деньги не стеснялся.

            Настал момент, когда Никитична сторговалась с мясником и по весне продала старую корову. В деревне злые языки судачили, что Гришка проигрался в карты, и, чтобы спасти сына, старая Веселка - так кликали в округе Никитичну - за бесценок спустила животину, не дождалась зеленой молочной травы. Не иначе, шарики в голове не туда закрутились...

            С шариками было все в порядке. Веселка хорошо соображала, что с продажей прогадала, однако иного выхода не видела. Сын на самом деле требовал не мелочь, а рубли. Для чего - не объяснял. Подступал к матери, держа за спиной кулаки и зло вращая выпуклыми глазами. Никитична от страха обмирала, рылась в кармане и вытаскивала в ладошке смятую купюру, клянясь, что - последняя. Сын хмыкал, вырывая деньги, и снова исчезал.

            Никитична бессильно опускалась на стул или ди­ван, лицо вытягивалось. Вяло плелись мысли, стучало в висках, иногда покалывало в груди. Потом тяжесть скатывалась, и Никитична окуналась в привычную работу по хозяйству, где единственной отрадой была Зорька. Она разговаривала с коровой, как с человеком, докладывала, что Григорий взял деньги и сейчас где-нибудь пьет с дружками, что кот Васька выцарапал соседскому коту глаз. Сообщала другую мелочь, даже спрашивала совета, сколько в следующий раз ссудить сыну денег.

            Зорька отрывала от кормушки морду, прислушивалась к голосу хозяйки, косила блестящими глазами.

            Никитична в знак признательности осторожно обнимала сильную коровью шею и подкладывала пахнущее летом и солнцем сено. Она рассудила, что заработок от купли-продажи частично потратит на обнову для сына, а остальное припрячет на черный день. В сундуке, доставшемся от матери и верой-правдой прослужившем всю жизнь, есть тайничок.

            Сундук - под кроватью, поэтому почти всеща рядом.

            Всё-таки накаркала Веселка про годы. И зачем подумала, что они, как птицы, могут упорхнуть в теплые края.... Прихватило ее по первым слякотным осенним дням, с трудом дотянула с огорода, где вы­рыла капустные кочерыжки, до крыльца и повалилась на окропленные дождиком ступеньки. Григорий, как всегда, был в бегах. Кто-то говорил, будто видел его с женщиной. «Можа, врут», - подумала тогда Никитична и стала терпеливо примечать, нет ли в поведении сына перемен.

            Веселка лежала на крыльце. Сильно кололо в боку. Не то, чтобы совсем не стерпеть, однако попытки подняться заканчивались стоном. И женщина растерялась. Где Григорий и скоро ли явится? Кто встретит скотину с поля? И вообще, что делать, если боль не отпустит?

            Ее заметила соседка - дородная, с румянцем во все щеки дачница. Она шла по улице за водой с игрушечными ведерками, виляя толстым задом, обтянутом блестящими синими лосинами, и прошла бы мимо, если бы Веселка не окликнула ее слабым голосом. Дачница быстро сообразила, что нужна «скорая», не поленилась и сбегала к почтальону, у которо­го был единственный на всю деревню телефон. Сопротивляющуюся Никитичну увезли в больницу. Единственное, о чем молила женщина, - не бросать Зорьку и, пока нет Григория, встречать и доить корову.

            То ли уколы и пилюли помогли, то ли в тщедушном теле воспрянул бодрый дух, но больная через пару недель поднялась на ноги и стала надоедать врачам говоря, что дома заброшено хозяйство, которым руководит сынок-неумеха. Конечно, вот так прямо, чтобы слышали все, Григория не оскорбляла, наоборот, втолковывала соседям по палате, какой парень расхожий: рано встает, доит корову и выводит на луг. Такую картинку, во всяком случае, рисовало воображение. И тут же вздыхала, что без хозяйки дом - сирота.

            Истинную причину тяги в деревню Никитична тщательно скрывала и постоянно думала о том, как там сохраняет сынок добро... Может оказаться, что вернется она на пепелище. Не в прямом, понятно, смысле, а вот вещи разбазарит и спустит. И деньги в сундуке...

            От страшных мыслей пухла голова, и когда врач на обходе сказал, что долечиваться она будет дома, у Никитичны будто выросли крылья. Скорой поход­кой она отмахала пять верст из райцентра до деревни. Пятистенок встретил тишиной и покоем. Веселка едва перевела дух, как кто-то забарабанил в окно. Это был пастух Тимоха - щуплый, нахохлившийся мужичок. Пастухом его звали потому, что часто выручал деревенских, когда кому-то не хотелось отбывать наказание со скотиной на привольном поле. С Тимохой расплачивались за проведенную очередь деньгами.

            Никитична кинулась на крыльцо.

            - А-а-а, - обрадованно протянул Тимоха, изображая на бородатом лице улыбку. - Вот и хозяйка объявилась...

            Никитична перебила:

            - Говори. С Зорькой что...

            - Вернулась твоя коровушка!

            - Откуда вернулась? - оторопела Никитична. Пастух ехидно осклабился:

            - Никак в больнице залечили? Сынок твой, того, продал рогатую в соседнюю деревню. А сегодня Зорька прибежала в стадо. Мое дело, сказать. К новому хозяину я не пойду, а до твоего сведения довожу... Вы между собой разбирайтесь. Только корову забирай! Я чужую скотину пасти не собираюсь, денег за нее не платят.

            В хмуром осеннем небе, показалось Никитичне, сверкнула молния и ударил гром. Продать Зорьку... Тайком... Не сказав матери ни слова! Ах, Григорий... Что же творится на свете? Голова сразу сделалась чугунной. Веселка пыталась отыскать в сенях резиновые сапоги, но обутки на глаза не попадались. Сгоряча Никитична выскочила на улицу босиком. Фигура Тимохи маячила в прогоне. Женщина ринулась следом, вернулась, вспомнив о веревке, и снова заторопилась за околицу. Жидкая холодная грязь разъезжалась под ногами и обжигала ступни. Скорее... Зорька в стаде... Она возьмет и поставит корову в хлев. И никому не отдаст никогда! Это ее корова, взращенная с теленка, ее ненаглядная Зорька! Хорошая, ласковая, милая...

            Корова покорно поплелась за хозяйкой в хлев. Тимоха задумчиво вертел в руке кнут и долго провожал взглядом босую женщину и рогатую скотину, удалявшихся в сторону деревни, пока те не скрылись за холмом. Потом зябко поежился от стекавшего в низину холода и оглядел оставшихся на лугу животных.

            Напряжение спало, когда Никитична накинула на дверь хлева запор-палку. Будто сделала тяжкую работу. Надо было обдумать, как вести себя дальше и что делать с коровой...

            - Клавдия Никитична!

            В избу ввалился взлохмаченный тракторист из соседней деревни - Саня Налимов. Он был постарше Григория года на три, остался и работал в хозяйстве, тянул семью - жену и двух пацанов.

            Внутри у Никитичны что-то оборвалось, который уже раз за день... Она чутьем угадала, что это и есть новый хозяин Зорьки.

            - Я... - Саня запнулся. - Мне Тимоха сказал, что корову забрали.

            Тракторист справился с волнением, голос окреп, появились веселые нотки.

            - А наш пастух насогревался, - Саня щелкнул пальцем по горлу, - ну и просмотрел новенькую. Сейчас болтается по кустам, ищет...

            Никитична пробуравила Налимова взглядом.

            - За сколько Григорий корову продал? - Она с усилием протолкнула воздух сквозь сжатые зубы.

            - Обычное дело, как все, - откликнулся тракторист. - Он разве не сказал?

            - Сказал! - отчеканила Никитична. - Я проверяю. Саня топтался в пороге.

            - Так я забираю Зорьку?

            - Корова моя! - вдруг вздыбилась, как норовистая лошадь, Веселка.

            Брови у Сани удивленно поехали вверх.

            - То есть... Не понял. Я же теперь законный хозяин, Клавдия Никитична!

            Плечи у Никитичны обмякли. Она поняла вздорность своего поведения и ребяческую запальчивость там, где взрослому делать ее непозволительно, даже смешно. Как утопающий, она ухватилась за соломинку:

            - Я сейчас верну деньги...

            Будто во сне она скользнула в спальню, заветным ключиком открыла замок сундука, подняла узорчатую тяжелую крышку. Тайник был пуст.

            - Клавдия Никитична! - донесся Санин голос из комнаты. - Я корову продавать не собираюсь. У меня  дети.

            Скрипнула и захлопнулась дверь. Тракторист мелькнул подокном. Он направлялся к хлеву. Веселке показалось, что она выпорхнула из дома, уселась на макушке дуба, который скрипел оголенными ветками на меже. Отсюда хорошо будет видно, как Саня потянет веревкой упирающуюся Зорьку на улицу и дальше по разбитой дороге к темному лесу...

            Зорька удивительно ровно шла за трактористом мимо окна, рядом с которым над раскрытым сундуком застыла одинокая фигура седеющей женщины. Зорька уносила с собой кусочек чистого неба и последний осколок суетливой жизни Никитичны.